Властитель Тьмы. Алена Абдразакова

Глава I

В 1833 году, в царствование императора Николая Павловича, в глухую казённую деревню Яникеево, что лежала у самой подошвы хребта Урал-Тау, прибыл в бессрочный отпуск поручик конно-егерского полка Алексей Иванович Терентьев. Причиною его удаления от света была не только рана, полученная при осаде Варшавы, но и дуэль, случившаяся в Петербурге из-за молодой вдовы графа Л. Поручик, человек пылкого ума и благородного сердца, едва избежал разжалования и был отпущен «для поправления здоровья» в оренбургские владения своего дяди, старого сенатора.
Здесь край встретил его суровой и пышной красотою. То была земля Башкирского войска, разделенная на кантоны. Жители ее, наездники и отличные стрелки, составляли легкую конницу, охранявшую степные рубежи империи.
Терентьев поселился в бревенчатом флигеле при казенном заводе. Окна его выходили на бурную, зажатую в скалистых теснинах реку Белую — кою башкиры называли Агидель. Пейзаж кругом дышал первозданным величием: горы, поросшие вековыми дубравами, густыми липовыми лесами и темным хвойным урманом, взмывали к самому небу. Охота на медведей и глухарей сделалась единственным развлечением сосланного офицера.
В проводники себе Алексей Иванович взял местного урядника, старого башкира по имени кара-сакал Ахмет, участника заграничного похода 1814 года, носившего на синем кафтане серебряную медаль за взятие Парижа. Ахмет хорошо говорил по-русски и в долгие часы конных переходов часто рассказывал барину предания своих предков.
— Ты, урус-командир, думаешь, это просто камень? — говорил Ахмет, указывая камчой на синеющие вдали хребты. — Это пояс великого богатыря Урала. А брат его, Шульган, ушел под землю от стыда и злобы.
Поручик, наслушавшись в столице немецких романтиков, ожидал услышать обыкновенную сказку о злом духе, но Ахмет говорил иначе. В его устах Шульган представал фигурой грозной и трагической. То был старший брат Урала, первенец рода, наделённый великой силой, храбростью и умом. Никто не мог сравниться с ним в ловкости и отваге, однако вместе с этими дарами жила в его сердце неукротимая гордость.
С юных лет Шульган не любил склоняться перед чужой волей и всё чаще внимал речам дивов, обитавших в тёмных водах и подземных безднах. Они нашёптывали ему, что нет власти выше собственной силы, нет закона выше собственного желания. И чем внимательнее слушал их Шульган, тем дальше уходил от брата.
— Понимаешь, барин, — тихо добавлял Ахмет, поправляя поводья, — Шульган не родился чудовищем. Нет. Когда-то оба брата шли одной дорогой. Но Урал думал о людях и обо всём живом, а Шульган всё больше думал о самом себе. Его грех был не в жестокости, а в гордости. Он захотел поставить свою волю выше правды, выше отца, выше брата и самой судьбы. Тогда поднялась великая распря между братьями. Урал стал защитником света и жизни, а Шульган избрал сторону дивов. За то он и был разбит Уралом в великой битве. Земля отвернулась от него, вода скрыла своё отражение, и мир живых перестал признавать его своим. Тогда ушёл Шульган в подземные чертоги дивов, где среди камня, мрака и древних сокровищ обрёл своё тёмное царство. С той поры и властвует он в глубинах Урал-Тау, куда не проникает солнечный свет.
— Потому и зовут его властителем Тьмы, — закончил Ахмет. — Не потому, что тьма даровала ему силу, а потому, что он сам отвернулся от света. И нет, барин, темницы страшнее той, которую человек воздвигает себе собственной гордыней.

Глава II

В исходе сентября, когда уральские леса оделись в золото и багрянец, а ночи стали дышать ледяной свежестью, Терентьев задумал совершить дальний выезд к верховьям реки, куда башкиры не любили ходить без крайней нужды.
Они выехали на рассвете. Конь поручика, добрый донской мерин, осторожно ступал по каменистой тропе. Лес, окружавший их, был крепок и угрюм. Здесь не было южных нежных деревьев: путников обступали могучие дубы-великаны, коренастые вязы и столетние лиственницы, чья хвоя уже начала желтеть. Кое-где высились огромные липы, излюбленные дикими пчелами, — бортничество издревле было главным промыслом здешних жителей.
Чем дальше углублялись они в ущелье, тем мрачнее становилась природа. Вековые ели сплетали свои мохнатые лапы над головой, преграждая путь солнечному свету. Лошади фыркали, чуя близость дикого зверя. Наконец, миновав крутой прижим у скалы, Ахмет остановил своего башкирского мерина и безмолвно указал вперед.
Перед ними открылась долина, окруженная отвесными стенами из серого известняка. В основании одной из скал, подобно огромным триумфальным воротам, зияла исполинская пещера. Из её недр веяло сыростью и гробовым хладом. У самого входа, в тени каменного навеса, покоилось круглое озеро. Вода в нём была столь чиста и глубока, что казалась густо-синей, почти чёрной, и ни один всплеск не нарушал ее зеркальной поверхности.
— Вот он, камень Шульган, — тихо сказал Ахмет, снимая лисью шапку. — Здесь кончается земля людей. Это озеро, барин, соткано из его слез и крови, когда он падал в преисподнюю. Вода в нём мертва: из нее нельзя пить, в ней нет ни единой рыбы. Шульган стережет этот вход, и каждый, кто заглянет в бездну с нечистой душой, рискует остаться там навечно, околдованный его подземным царством.

Глава III

Любопытство, сия неизменная черта века просвещения, возобладало в поручике над осторожностью. Несмотря на тихие уговоры Ахмета, Терентьев приказал зажечь приготовленные заранее смоляные факелы и шагнул под своды пещеры.
Первая зала поразила его своими размерами: потолок уходил в такую высь, что свет факела не мог достигнуть его, теряясь в густом мраке. Капли воды с монотонным, колокольным металлическим звоном падали откуда-то сверху, разбиваясь о скользкий гранит. Путники пошли по узкой галерее, где из темноты, подобно призракам, вырастали белые известковые столбы — сталагмиты.
Вдруг Ахмет остановился и поднял факел выше.
— Смотри, барин, — прошептал он.
На неровной, влажной стене пещеры, покрытой вековым налетом, проступили очертания, сделанные рукою первобытного человека. Красная охра, замешанная на зверином жиру тысячи лет назад, не потеряла своего грозного цвета. Прямо на поручика шел огромный, косматый мамонт с изогнутыми бивнями; чуть поодаль виднелись силуэты диких степных лошадей и загадочные знаки-тамги.
Терентьев замер. Век Вольтера и Дидро, в котором он был воспитан, учил его презирать суеверия, но здесь, перед лицом этих допотопных рисунков, в сердце его проник священный ужас. Образ Шульгана, нарисованный старым Ахметом, вдруг предстал перед ним во всей своей психологической наготе. Это не был бесформенный черт из няниных сказок. В душной темноте пещеры поручик ясно ощутил незримое присутствие духа великого Отступника — духа непримиримого, вечно бунтующего и вечно несчастного в своем одиночестве. Этот подземный владыка, окруженный наскальными тенями вымерших исполинов, казался живым воплощением человеческой гордыни, которая сама себя замуровала в каменный склеп.
Ему показалось, что из глубокого подземного колодца, где глухо рокотал невидимый ручей, донесся тяжелый, протяжный вздох. То был голос древней земли, оплакивающей своих первых детей, или вздох самого Шульгана, скованного вечным проклятием под тяжестью уральского камня.

Глава IV

Они вышли из пещеры, когда солнце уже садилось за хребты, окрашивая вершины Агидели в пурпурный цвет. Терентьев ехал обратно молча, не прикасаясь к ружью, хотя дважды из кустов вылетали тяжелые глухари.
Осенью того же года поручик получил известие о прощении и высочайшем повелении явиться в полк, стоявший в Царском Селе. Он покинул Башкирию, вернулся в шумящий петербургский свет, снова бывал на балах и в театрах.
Однако друзья замечали в нем глубокую перемену. Среди светской суеты, адъютантских интриг и карт, Алексей Иванович часто становился задумчив. Великий бунтовщик Шульган, запертый в своей вечной темноте, слишком напоминал ему многих столичных безумцев, погубивших душу в погоне за призрачной властью и эгоистической славой.
В кабинете поручика, рядом со шпагой, польским крестом за Варшавскую кампанию и томиками французских романистов, отныне лежал кусок серого уральского известняка, привезённый из Шульган-Таша. Иные принимали его за простую прихоть путешественника, иные — за память об охоте в диких краях.
Когда же друзья спрашивали Терентьева о причине сей странности, он обыкновенно улыбался и отвечал уклончиво. Но однажды, после шумного карточного вечера, наблюдая, как молодые офицеры ссорятся из-за тщеславного пустяка, поручик задумчиво произнёс:
— Есть в Уральских горах одна пещера, господа. И живёт в ней древняя легенда о человеке, который пожелал стать выше всех. Он получил власть, но утратил покой; обрёл могущество, но потерял самого себя.
Более он ничего не сказал.
Лишь оставшись один, Терентьев долго смотрел на серый камень, лежавший на письменном столе. И тогда ему вновь чудилось безмолвное подземное озеро, чёрные своды Шульган-Таша и старый Ахмет, рассказывающий о великом брате, погубленном собственной гордыней.
С той поры поручик всё чаще думал, что Свет и Тьма ведут свою извечную борьбу не в недрах гор и не в сказочных царствах дивов, а в сердце каждого человека. И что самый страшный враг встречается не на поле битвы, а в тот миг, когда человек начинает ставить себя выше правды, долга и собственной совести.
Потому-то кусок уральского камня и оставался на его столе до самой смерти как напоминание о том, сколь тонка граница между героем и отступником.

Автор: Алёна Абдразакова

Фото: Розалия Хисаева